Иоанн

Мы у креста стояли рядом…
– Вот мать твоя, – Он мне сказал
И обнял нас печальным взглядом,
Прощальным взглядом нас связал.

Будь матерью моей, Мария!
Войди в мой дом, присядь к огню.
Я повторю слова святые.
Я жизнь перед тобой склоню.

Я защищу тебя, Мария,
От всех обидчиков твоих,
От глада, хлада, от стихии,
От зол небесных и земных.

Будь матерью моей, Мария!
Пройдем, родимая, вдвоем
Там, где ступни Его босые
Жгло желтым камнем и песком.

Пойдем в Кесарию и Каны,
Взойдем с тобою на Фавор,
Туда, где в ризе осиянной,
Молясь, Он встретил Отчий взор.

Пойдем в Наин и в Капернаум
И ощутим с тобою вновь:
Мы в Сыне Бога обретаем,
А в Боге – веру и любовь.

Будь матерью моей, Мария!
Быть может, я пока один,
Но скоро, просветлев впервые,
Другой шепнет: «И я твой сын”.

А скоро – следом и другие! –
Воскликнут, душами сроднясь:
Будь нашей матерью, Мария!
Твой Сын стал Господом для нас!

Димас

Одесную Господа Христа
Он висел, распятый. И Димаса
Всасывала грозно пустота
Мукой остановленного часа.
Жгло рассудок вспыхнувшее пламя
Боли от пробитых рук и ног.
Но страшней недвижность. Если б мог
Вырваться, хоть раз взмахнуть руками…
Он висел так близко от Христа,
Отданный с Ним вместе на закланье,
Что и сквозь поток насмешек, брани
Слышал Иисусово дыханье,
Стоны сквозь разверстые уста.
Он висел так близко от Христа,
Был прибит такими же гвоздями
К серой перекладине креста.
Но другие дали неспроста
Открывались пред его глазами.
Грешнику предстала вся тщета
Прожитого: сам себя ограбил,
Обокрал, обмерил, обсчитал,
Дьяволу покорен был по-рабьи.
Сколько раз разбойничал, не счесть.
Господи, хоть что-нибудь благое
Есть ли за душою? Вспомнил: есть!
Вспомнил он лачугу над рекою.
И семейство вспомнилось одно
И Дитя… То было так давно…
В Иудее… в сумрачное время…
Ирод-царь со сворою своей
Учинил резню грудных детей
В ужасом объятом Вифлееме.
На ночь приютил тогда Димас
Тех бежавших… и Младенца спас.
Не забыл зеленых глаз Младенца…
У Того, Кто с ним распят сейчас,
Тот же цвет печально-кротких глаз,
Только полных мукою недетской.
Понял он, Чей рядом скован Дух,
Понял жертву Господа и милость, –
И душа затрепетала вдруг
И стыдом, прозревшая, омылась.
Горько он покаялся, кляня
Жизнь свою, охваченную мраком.
Господи, Ты помяни меня
В Царствии Твоем! – вскричал, заплакав.
Лишь теперь сумел он рассмотреть
Долгий путь с коротким эпилогом:
Жизнь он прожил с дьяволом, но смерть
Принимает, просветленный, с Богом!
Боль, казалось, таяла, как дым, –
Но не от затмения сознанья.
Это на Себя его страданья
Взял на крест Взошедший рядом с ним.
И, скосивши очи, на краю
Жизни, Иисус ему ответил:
«Ныне ж будешь ты со Мной в раю”.
И смиренный взор Димаса встретил.
И Димас прошел в Его врата,
И над ним разверзлась высота,
И ушел из мира просветленным
Тот, кого распяли в мире оном
Одесную Господа Христа.

* * *

И прежде чем окончил дни
И прокричал в предсмертной дрожи:
«Или, лама савахфани!»
И был взнесён десницей Божьей,

И прежде чем, как человек,
С земным расстался воплощеньем,
С креста Он обнял взглядом всех
В знак не прощанья, а прощенья.

Он и руками на кресте
Их обнял бы, но люди сами
Распахнутые руки те
Прибили накрепко гвоздями.

«Возненавидел мир Меня,
Обрек на тяжкие страданья,
Зане свидетельствовал Я,
Что зла полны его деянья.

В нем страсти правят искони,
И давит темная стихия,
И чем трусливее одни,
Тем деспотичнее другие».

Глазами светлыми обвел
Голгофу, город в отдаленье
И пепельный, в морщинах, ствол
Оливы, вставшей на колени,

И ящерку невдалеке,
Что замерла и омертвелым
Сучком торчала на песке
И на Него, привстав, смотрела.

Застыли овцы и ослы,
Волы с печальными очами,
И поднебесные орлы
В тот страшный час необычайный.

И в дальней чаще тигр, и лев
В пустыне, лань у водопоя…
Вдруг замерло, оцепенев,
В юдольном мире все живое.

И только люди, лишь они,
Без милосердья и печали
Безумствовали и: «Распни!
Распни, распни Его!» – кричали.

Но не винил Он никого,
А повторял, как прежде: «Отче,
Им не вмени греха сего,
Не ведающим, как порочны».

Светло-зеленые глаза
Любовь сквозь муку излучали
Всем, кто кляли Его, грозя,
Злорадствовали, обличали…

Он видел ката Своего,
Ханжей, лжецов, что были в силе,
И тех, что славили Его,
А ныне злобно поносили.

Им в праздник этот страшный час.
Взрывался свежий скрип сандалий,
Ручьями белыми струясь,
На плечи кефи ниспадали.

Как сердце вздрогнуло в тоске,
Когда заметил запоздало
Седую Женщину в платке –
То Мать скорбящая стояла.

Она молила небеса.
Ее от Сына заслоняли
Толпы кипящие глаза
И желтый жар зубов в оскале.

О, если б можно, – все стерпя,
Она сама, толпу раздвинув,
На крест взошла и на себя
Здесь приняла бы муки Сына.

Но знала миссию Его…
А сердцем, каждым нервом тонким
Все ж видела не Божество,
А своего Ребенка только.

Шептала Мать: «Дитя мое!
Нет выше миссии, быть может,
Но что мне, что мне до нее, –
Мне жизнь Твоя всего дороже.

Одни разбойники, гляди,
Ошуюю и одесную.
Прошу тебя: не уходи!
Не уходи в страну другую!»

…Но на века, но на века
Он покидал земное тело
И облачком сквозь облака
Душа, светясь, к Отцу летела…

прослушать в авторском исполнении [audio:I_prezde.mp3]

Сотник

… И надвое, треща, завеса в храме
Разодралась! И камни потряслись!
Гробы отверзлись! Вскрылась под ногами
Земля! Сто молний исхлестали высь!

Был первый день. Тот, кто страдал премного,
Уже молчал, на смертный Крест взнесён.
– Воистину был праведником Он! –
Воскликнул сотник и прославил Бога.

От ужаса бил в грудь себя народ.
Бежал домой. Росла его тревога.
Что будет дальше? Что произойдет?
А дальше будет Воскресенье Бога!

… Ах, сотник, сотник, с сотнями заблудших!
Ты поздно осознал, Кто это был.
Как часто мы – под властью темных сил –
Спешим унизить и отвергнуть лучших…

И с горечью подумал я опять:
Неужто потерять кого-то надо,
Чтоб лишь с утратой, наконец, понять,
Кто жил средь нас, дышал и думал рядом?

Неужто надо, как центурион,
Зло сотворить, чтоб вдруг постигнуть что-то,
И восклицать в десятый раз и в сотый:
«Воистину был праведником он!”

… Домой брёл сотник. И сквозная тень
Шла от Креста, пути перерезая…
Оплакивал Распятого, не зная,
Ч т о на Земле случится в третий день!

      Иосиф Аримафейский

Я снимал Твое тело с креста, и на миг
К смертным ранам прильнул я, молясь,
И последняя кровь из ладоней Твоих
На мои, потемнев, пролилась.

Было коже моей, Боже, так горячо,
Что внезапно подумалось мне:
Уходя, Ты какое-то слово еще
Не успел нам сказать на Земле…

А в ушах, как предвестье беды и суда
Бились крики безумных людей:
«Кровь Его, – заклинали, – на нас навсегда,
И на детях, и детях детей…»

И шептал я, покаявшись в горестный час:
«И на мне Твоя кровь, и на мне,
Кто Тебя, мой Господь, от распятья не спас,
Кто любил, но стоял в стороне».

А вблизи, средь застывших от горя сестер,
Губы сжав, чтобы не зарыдать,
Устремила на Сына недвижного взор
Неподвижно стоявшая Мать.

Я снимал Твое тело с креста, Иисус,
И на нем моя стыла слеза.
Но ни слова из намертво сомкнутых уст,
И глядели глаза – в небеса…

Мать. Пьета

Оплакивала Снятого с Креста.
В отчаянье и горечи бессильно
Дрожали материнские уста.
Все вспоминала жизнь родного Сына.

Увы, так редко выпадали дни,
Когда на час сворачивал Он к дому
И виделись, счастливые, они!
За ним народ толпился незнакомый.

К стене, усталый, прислонялся Он,
А ей бы только скоро да искусно
Заштопать прохудившийся хитон
Да грустно глянуть в очи Иисуса.

Он уходил. Толпа Его ждала.
Ей так хотелось всё узнать про Сына.
«Скажите Иисусу: Мать пришла”, –
В каком-нибудь селении просила.

Надеялась: откликнется на зов!
Но Он в ответ: «Вот Мать Моя и братья”, –
Указывая на учеников,
Распахивал собравшимся объятья.

Но где ж сегодня, верные, они?
Тогда толпою обступали Сына…
А здесь одни кричавшие «Распни!”
Неужто только зло на свете сильно?

И слёзы тихо капали опять:
«Тогда пробиться не могла к живому,
Теперь могу я мертвого обнять…”
К Отцовскому Его готовить Дому…